В Петербурге зубатовское движение началось с 1902 го­да, когда сюда приехали деятели московского Рабочего совета. А 21 ноября 1902 года инициативная группа петер­бургских зубатовцев была уже принята министром внутрен­них дел Плеве. Если раньше он дал разрешение на собрания, то теперь разрешил деятельность союзов рабочих в целом. Лекции для рабочих организовывал священник Философ Орнатский, председатель общества просвещения в духе Православной Церкви. И поэтому не случайно посещал их молодой священник Георгий Гапон, студент 3-го или 4-го курса Петербургской Духовной академии, обслуживавший дом предварительного заключения. Уже в конце 1902 года Гапон познакомился с Зубатовым, а тот, в свою очередь, представил его Плеве и Лопухину, который особенно покро­вительствовал петербургским зубатовцам. Видя неподготов­ленность Гапона в рабочих вопросах, Зубатов начал снабжать его легальной и нелегальной литературой. Вскоре Гапон начал получать от Зубатова, точнее, от Департамента поли­ции, 100 рублей в месяц за полезную для самодержавия дея­тельность.

Рабочее движение в Петербурге начало активно действовать только после прихода Гапона, и то после того, как он фактически возглавил его. В феврале 1904 года Плеве утвер­дил устав Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга, которое к концу года уже состояло из 11 отделов и имело около 12 тысяч членов. Так из 12,5 ты­сяч рабочих Путиловского машиностроительного завода почти 6 тысяч были членами гапоновской организации.

Гапоновское движение существенно отличалось от мос­ковской модели зубатовской организации. Объясняется это, по-видимому, тем, что с самого начала в движении приняли участие весьма образованные рабочие, вышедшие из среды социал-демократической и других революционных партий. Они были политически более развиты, чем их московские товарищи, и, вероятно, поэтому движение с самого начала приняло более радикальный характер. Приехавший из Моск­вы для передачи опыта работник экспедиции заготовления государственных бумаг Ушаков так и не смог добиться при­знания со стороны большинства участников Собрания.

Вначале Гапон появлялся на собраниях рабочих с Ушако­вым, но рабочие с партийным прошлым Ушакову не доверя­ли и добились его изгнания. Выйдя из гапоновской органи­зации, Ушаков возглавил параллельную — Санкт-Петербург­ское общество взаимопомощи механических рабочих. Одна­ко и здесь ничего не добился. Популярностью среди рабочих это общество не пользовалось. Так, если к концу 1904 года в гапоновской организации было около 6 тысяч путиловцев, то у Ушакова всего 250 человек. Бухбиндер весьма голословно объясняет это тем, что Собрание петербургских фабрично-заводских рабочих, то есть гапоновцев, существо­вало исключительно на деньги полиции. Однако эту версию опровергают показания самого Гапона, данные им в минуты откровенности уже в эмиграции. По его словам, он получил от Зубатова в общей сложности 6 тысяч рублей; при этом неизвестно, включала ли эта сумма 100 рублей, выдаваемых ему лично ежемесячно или нет. Для содержания целой орга­низации в течение года, включая издержки по найму клуб­ного помещения, 6 тысяч рублей — слишком маленькая сумма. Вероятнее всего, гапоновцы жили на членские взносы и пожертвования благотворителей из высшего света, с кото­рыми у Гапона были тесные связи еще в период его работы в доме предварительного заключения.

Гапоновское движение отличалось от всех прочих органи­заций Зубатова тем, что оно опиралось на личность самого Гапона - человека во многом противоречивого, но весьма интересного. В Гапоне было очень сильно эмоциональное начало, чем он умело пользовался, действуя больше на чув­ства, чем на разум. На этом все, собственно, и держалось, вплоть до трагического "Кровавого воскресения". Поэтому, прежде чем рассказывать об организации в целом, необходи­мо пристальнее вглядеться в самого Гапона.

Отец Георгий Гапон вырос в украинской крестьянской семье. Окончив семинарию и став священником, очень рано овдовел. Поступил в Петербургскую Духовную академию, где пользовался покровительством Победоносцева и Саблера. Экспансивный, вспыльчивый, красивый, с покоряющи­ми, входящими в самую душу глазами — как писал позже о Гапоне рабочий Карелин — Гапон действительно был не­отразим: очень непосредственный, отзывчивый, откровен­ный и необыкновенно добрый. Его сокурсник по академии священник Попов, который в общем отзывается о Гапоне весьма критически, вспоминал как, будучи студентом Га­пон отдал случайному нищему только что купленные сапоги, а сам потом долго ходил в домашних туфлях — и в гости, и по делам. Из собственных денег он содержал семью рабоче­го Петрова и все время оказывал помощь другим нуждаю­щимся и нищим. Еще будучи студентом академии, Гапон получает направление в портовую церковь, и тут разрабаты­вает свои планы создания работных домов для бедных рабо­чих с просветительной программой. Мало того, получает на реализацию этой идеи благословение градоначальника Санкт-Петербурга и, по-видимому, также митрополита Антония (Вадковского), который, хотя Гапону и не доверял, но сделал это под давлением властей и придворных дам, желав­ших заниматься благотворительностью среди рабочих. Однако при всех своих хороших качествах Гапон был невероятно честолюбив и считал, что ради дела все позволено, что для дела можно использовать в своих целях и полицию.

Принцип "цель оправдывает средства" был весьма близок Гапону. Например, инспектор Чижов в отчете от 29 декабря 1904 года сообщает, что Гапон пригрозил убить его, если он не возьмет его сторону в споре с путиловской администра­цией и не откажется содействовать Ушакову с его Обще­ством взаимопомощи. Чижов на это ему ответил, что ему более близко то общество, которое соблюдает законы и не избивает своих оппонентов.

Сохранились воспоминания о Гапоне его бывших товари­щей по организации:

"Встретился я с Гапоном случайно, — пишет в своих вос­поминаниях бывший большевик и активный член гапоновской организации А. Карелин. — Весной 1903 года работал в типографии на Васильевском острове в группе печатников, состоявшей по большей части из старых революционных ра­ботников. Гапона встретили в обществе трезвенников. Заме­чательный это был священник. Черный, стройный, голос — баритон, симпатичный, а главное, глаза. Таких глаз я никог­да больше не видал, мог смотреть так, что трудно было вы­держать его взгляд, подолгу, часто не спуская с вас взора, глаза его точно заглядывали в душу, в самую глубину души, будили совесть человеческую. Раз он подсел к нам, завязал­ся разговор, убедились, что Гапон не такой, как все священ­ники, познакомились поближе и 9 мая сошлись на квартире у Варнашева. Гапон высказал мнение, что нужно отвлечь рабочих от дурного влияния попов, необходимо устроить свое, рабочее общество, свой клуб и чайную. Чайную откры­ли еще до 1904 года на Васильевском острове. Вошло чело­век 70—80. Я был большевиком и участвовал еще в органи­зации Бруснева, эти старые связи и мешали как-то поверить Гапону, а когда поверил ему, пришлось порвать с интелли­генцией и партией; окрестили меня зубатовцем.

Как же мы поверили Гапону? Весной 1904 года собралась наша компания полиграфического производства на квартире у Гапона. Он и открыл здесь основные требования своей петиции. Мы были поражены тогда. Я был большевиком, Кузин меньшевиком, Варнашев и Васильев хотя и беспартий­ные, однако честные, преданные, хорошие люди. И вот мы увидели тогда, что то, что написал Гапон, шире идей социал-демократов; и мы поняли, что Гапон честный человек, и поверили ему. Гапон был священником, и я никогда не слы­шал такой замечательной службы, как у него. Ведь не ве­ришь сам во все это, а как послушаешь его, хочется слушать. Мы не во всем сначала верили Гапону, следили за ним, про­веряли. Путался у нас с Гапоном Ушаков, грязный, нехоро­ший человек. Мы удалили его и ему подобных. И только тогда поверили в Гапона. Жил он очень скромно, раздавал все. Помню, в 1903 году, в Страстную субботу, зашел я к нему; он только что ушел из общины, жил без места, нуж­дался, но веселый был, шутил. Пришел монах с пакетом от митрополита Антония, а в пакете 25 рублей. Вдруг пришел какой-то рабочий, без места, которому и разговеться нечем. Гапон взял и отдал ему половину того, что получил от Анто­ния. Он часто помогал рабочим и бедным, и нас заставлял это делать. Устраивал концерты и сборы в пользу безработ­ных. Нуждался он сильно, и я частенько помогал ему союз­ными деньгами и брал с него расписки".

Оценка личности Гапона в работе Бухбиндера, критиче­ски относящегося к Гапону, мало чем отличается от почти восторженной оценки Карелина. Очень положительно отзы­ваются о Гапоне и другие деятели движения, например, Варнашев, Павлов. Рабочий Петров пишет более резко, ви­димо, находясь под влиянием событий 1905 года и смерти Гапона. Но и он признает доброту и отзывчивость Гапона. Согласно данным Карелина и Рутенберга, Гапон фактически содержал семью Григория Петрова на свои средства. Рутенберг и другие интеллигенты отзываются о Гапоне как о доб­ром человеке, но исключительно тщеславном и невежествен­ном, который не чувствовал, где, что и когда он может де­лать и где поджидает его опасность.

Активистами гапоновского движения были так называемые орлы, бывшие революционеры, недовольные деятель­ностью своих партий и вышедшие из них, или лица, ранее близко стоявшие к этим партийным кругам. По словам историка Святловского, орлы представляли среди петер­бургского пролетариата влиятельную и значительную группу людей, для которых была характерна враждебность к рево­люционной интеллигенции. При этом каждый из них отли­чался развитой волей и индивидуальностью. Без привлече­ния на свою сторону "орлов" дело Гапона не могло бы пой­ти так далеко. Об интеллигентности "орлов" пишет в своих воспоминаниях Павлов, который, являясь активным членом гапоновской организации, не был, однако, рабочим, и смот­рел на все как бы со стороны. Особенно положительно он пишет о Карелине — главном казначее гапоновской органи­зации. Карелин хорошо знал положение не только в Петер­бурге, но и во всей России, отличался начитанностью, в осо­бенности по рабочему вопросу, общим высоким уровнем развития и способностью к глубокому анализу происходя­щего. Еще большее влияние имела жена Карелина. Она вери­ла в Гапона как в неизбежный рок, была удивительно скромным человеком и не сознавала своего значения в об­щем деле. По-существу она одна до конца верила в честность Гапона по отношению к рабочим, и смягчала взаимоотноше­ния Гапона с его окружением. Гапон, в свою очередь, по-ви­димому, безо всякой зависти признавал значение Карелиной, видя в ней истинного друга, раскрывая ей, как никому, свою душу.

Интересно, что и Карелин, и его жена, судя по их воспо­минаниям, опубликованным в советское время, слепо вери­ли в Гапона и отрицали мысль, что он мог быть провокато­ром.

Варнашев в своих воспоминаниях поведал об "орлах" как о людях обеспеченных. "Консервативность ответствен­ного кружка, — пишет он, — обуславливалась отчасти неко­торой солидностью его членов, семейным положением, сравнительным материальным достатком. Заработок в сто рублей в месяц на механическом производстве не представлялся диковинным. Я, например, как токарь, зарабатывал в небольшой мастерской от ста до двухсот рублей в месяц.

Если учитывать, что сапоги стоили 7—8 рублей, а костюм — 12—20, то можно представить, какой это был боль­шой заработок. Любопытно, что начинающий инженер получал не больше 50 рублей. Все это было типично для государства, только что вступающего в бурный период ин­дустриального развития, когда ощущается нехватка высоко­квалифицированных рабочих и, наоборот, перенасыщение неквалифицированных. Русские мастера получали гораздо больше западноевропейских. Этим объясняется присут­ствие в то время в России большого количества иностран­ных рабочих. Русские же разнорабочие ездили на заработки за границу, так как при перенасыщении рынка труда неква­лифицированными рабочими, заработки последних в России были в 3—4 раза ниже западноевропейских.

Даже Варнашев пишет о том, что с приходом Карелиных, которые обладали некоторым политическим опытом и были на заметке у полиции как неблагонадежные, а также с при­ходом Кузина, Я. Иванова, Харитонова, А. Усанова, В. Кня­зева и В. Иноземцева, гапоновское движение существенно полевело. Так, например, патриотическое отношение к рус­ско-японской войне сменилось на критическое. Однако и до появления Карелиных Гапон намекал на свершение круп­ных дел, и каждый отдавался работе целиком, верил в нее. Количество активных членов постоянно росло.

Деятельность гапоновских организаций была аналогична первоначальной зубатовской идее, то есть направлена на культурно-просветительную работу. Собрания русских фаб­рично-заводских рабочих Петербурга устраивали танцеваль­ные вечера, библиотеки-читальни, где читались лекции и велись собеседования исключительно по экономическим вопросам. Интеллигенцию Гапон не подпускал, боясь ее влияния на рабочих. (Под интеллигенцией понималась ле­вая революционная публика) Гапон понимал, что для успе­ха его организации необходимо привлекать женщин. Всей работой среди женщин руководила Карелина. Она организовала особые женские отделы. Накануне 9 января было И мужских и 3 женских отдела. В мужских было 12 тысяч членов, в женских — свыше 1000.

Карелин рассказывает, что оперный артист Павлов и его жена взяли на себя организацию культурно-театральной жиз­ни рабочих. "У рабочих была странная охота заниматься математикой, русским языком, иностранными языками, музыкой и даже гимнастикой, - вспоминает Карелин. -Много читал нам геолог Преображенский, ведь рабочие ничего не знали, как и откуда земля и мир, а в лекциях все это разъяснялось. Павлов организовал музыкальную часть. К ноябрю у нас было уже 11 отделов и организовывался 12-й в Сестрорецке...

В каждом отделении были хорошие библиотеки, потом их, после 9 января, увезли в охранку. Варнашев рассказы­вал о рабочем движении, революциях, партиях. С наступле­нием весны начали читать исключительно газеты. В это вре­мя начались земские петиции, мы читали их, обсуждали и стали говорить с Гапоном о том, не пора ли и нам выступить с петицией самостоятельно, он сначала отказывался"'.

Как подчеркивает Бухбиндер, на положение дел в гапо-новских организациях влиял не только приход новых чле­нов, а все новые идеи и общественные начинания и события в русском обществе в 1904 году: петиции либералов и земцев о конституционных изменениях и преобразованиях, убийство Плеве, неудачи в войне.

В 1904 году в Санкт-Петербурге появился газетный кру­жок, который сосредоточивал дискуссии на политических событиях. Он-то и начал давить на Гапона, чтобы тот реали­зовал шествие-петицию. В газетном кружке, согласно Бух-биндеру, изучали "Капитал" Маркса и поговаривали о борь­бе за 8-часовой рабочий день, увеличение зарплаты и прочее.

Айнзафт добавляет, что в газетном кружке преимущество имели такие газеты, как "Сын отечества" и "Наша жизнь". Вопросы часто ставились довольно примитивно: например, спрашивали, как ввести конституцию или как повысить заработную штату. В начале ноября в кружок пришло несколько партийных агитаторов, которые обычно заканчива­ли свои страстные речи лозунгом: "Долой самодержавие!" Этот призыв, продолжает Айнзафт, вызвал со стороны рабо­чих явное негодование.

С конца 1904 года в гапоновские организации внедрились интеллигенты, которых до сих пор там не было. Это были Прокопович, Кускова, Богучарский и другие. Постепенно их влияние увеличилось.

Как же произошла трагедия 9 января? Тут очень много путаницы и противоречий. Один из главных деятелей движе­ния и председатель одного из отделов гапоновских органи­заций Варнашев говорит, что Гапон говорил рабочим о своем намерении обратиться к царю с петицией еще задолго до январских событий. Об этом же упоминает и Карелин. Петиция была составлена Гапоном вместе с рабочими, и легла в основу петиции от 9 января. Только левыми интел­лигентами были добавлены еще политические требования: введение конституции и освобождение политических заклю­ченных.

Предлогом для шествия послужило увольнение четырех путиловских рабочих-гапоновцев, которое гапоновцы вос­приняли как начало преследования всей организации. (Айн­зафт также считает, что увольнение было сделано с провока­ционными целями.) Но были и другие мнения. Согласно расследованию фабрично-заводского инспектора Чижова, рабочие были уволены не с провокационной целью, а за плохую работу, что и было сообщено Гапону. Гапоновцы, однако, не удовлетворились ответом и предъявили адми­нистрации завода 5 января 1905 года следующие требова­ния:

              1) рассчитать мастера, уволившего рабочих и принять назад Сергунина и Субботина;

   2) ввести 8-часовой рабочий день;

     3) принять к сведению, что расценка новых изделий после испытаний должна устанавливаться мастером по доброволь­ному  соглашению с выборными рабочими из мастерской, и только после этого считаться обязательной;

          4)учредить постоянную комиссию из выбранных рабо­чих, которая совместно с администрацией разбирала бы пре­тензии рабочих и принимала бы участие в решении вопросов об увольнении;

          5) установить нормальную плату для чернорабочего не ниже одного рубля в день;

          6) отменить сверхурочную работу, а в случае крайней необходимости платить двойную оплату;

          7) за брак, совершенный не по вине рабочего, оплачивать ему полную зарплату.

А теперь обратимся непосредственно к петиции 9 января. Первый ее раздел назывался "Против невежества и беспра­вия русского народа" и включал в себя: во-первых, немед­ленное освобождение всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспо­рядки; во-вторых, немедленное объявление свободы и не­прикосновенности личности, свободы слова, печати, собра­ний, совести; в-третьих, обязательное общее образование на государственный счет; в-четвертых, обеспечение ответствен­ности министров перед народом и гарантии законности прав­ления; в-пятых, обеспечение равенства перед законом всех без исключения; в-шестых, отделение Церкви от государ­ства. Не нужно быть большим знатоком истории русских революционных движений, чтобы почувствовать в этих пунктах дух и авторство левой интеллигенции.

Второй раздел петиции "Меры против нищеты народной" нес на себе отпечаток творчества Гапона. Однако не лишен он и влияния интеллигенции. Например, первое требование об отмене косвенных налогов и замене их прогрессивным подоходным есть явно продукт творчества интеллигенции. Зато остальные три — отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу, обязательное исполнение заказов военного и морского ведомства в Рос­сии, а не за границей, и прекращение войны — несут в себе идеи Гапона.

Третий раздел "Меры против гнета капитала над трудом" включал в себя: во-первых, требование отмены института фабричных инспекторов (тут явно отражение гапоновского конфликта с Чижовым); во-вторых, учреждение при заво­дах и фабриках постоянных комиссий выборных рабочих, которые вместе с администрацией разбирали бы все рабочие претензии и увольнения; в-третьих, предоставление свободы потребительско-производственным и профессиональным ра­бочим союзам; в-четвертых, введение 8-часового рабочего дня и нормирование сверхурочных работ; в-пятых, требова­ние свободы борьбы труда с капиталом (т. е. требования свободы забастовок); в-шестых, обеспечение нормальной зарплаты; в-седьмых, участие представителей рабочего клас­са в выработке законопроекта о государственном страхова­нии рабочих.

Правительство повело себя во всей этой истории глупо и непоследовательно. С одной стороны, информировало Гапо­на о том, что демонстрация допущена не будет (из-за этого Гапон был против именно демонстрации 9 января), но де­лало это очень нерешительно, в неопределенных формах; с другой стороны, вызвало и стянуло в Петербург войска и вроде бы намеревалось действовать решительно. Единствен­ный, кто пытался предотвратить кровопролитие, был градо­начальник Петербурга Фулон. За несколько дней до 9 января он настаивал на аресте Гапона. Но министр внутренних дел Святополк-Мирский отказался, опасаясь этой мерой возбу­дить недовольство рабочих. Только в пятницу, 7 января, последовало распоряжение Гапону явиться к своему духов­ному начальнику, митрополиту Антонию Вадковскому, но тот не явился. Наконец, 8 января, во второй половине дня, Святополк-Мирский отдал распоряжение арестовать Гапо­на, но было уже поздно. К Гапону, окруженному все время большими толпами возбужденных рабочих, даже подойти было нельзя. Решение же правительства привести в готов­ность войска начальник департамента полиции Лопухин объясняет тем, что, по агентурным сведениям, в толпе, без ведома Гапона и самих рабочих, находились вооруженные революционеры, намеревавшиеся вызвать антиправитель­ственные акты, а если появится Николай II, то убить его.

Со своей стороны, Гапон 7 января направил министру внутренних дел письмо, в котором говорил следующее:

"Рабочие и жители города Петербурга желают видеть Царя 9 января, в воскресенье, в 2 часа дня, чтобы выразить ему непосредственно нужды всего русского народа. Я, как пред­ставитель Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга, мои сотрудники, товарищи рабочие, даже так называемые революционные группы разных направле­ний гарантируем неприкосновенность его личности. Пусть он выйдет, как истинный Царь, с мужественным сердцем к своему народу и примет из рук в руки наши петиции. Иначе может произойти конец той нравственной связи, которая до сих пор существовала между русским Царем и русским народом. Ваш долг перед Царем и русским народом сегодня же довести вышесказанное до сведения Его Императорского Величества и передать прилагаемую здесь нашу петицию. Пусть же он с доверием отнесется на деле, а не в Манифесте, к нам".

В дополнение к петиции, 8 января Гапон отправил Нико­лаю II в Царское Село следующее письмо:

"Государь! Не думай, что твои министры сказали тебе всю правду о современном положении. Народ весь верит в тебя. Он решил явиться завтра, в 2 часа пополудни, к Зимне­му дворцу, чтобы представить тебе свои нужды. Если в нере­шимости ты не покажешься народу, ты порвешь нравствен­ную связь, существующую между тобой и твоим народом. Доверие, которое он питает к тебе, исчезнет, и на этом месте между тобой и народом прольется невинная кровь. Явись завтра перед народом и прими с открытой душой нашу сми­ренную петицию. Я — представитель рабочих, и мои муже­ственные товарищи гарантируем неприкосновенность Твоей личности. Георгий Гапон".

О том, что Гапон надеялся своей петицией возыметь бла­гое воздействие, свидетельствует следующая сцена, которую описывает в своих воспоминаниях Гутенберг:

"Гапона я смог увидеть только 9-го утром. Я застал его среди нескольких рабочих, бледного, растерянного.

         - Есть у вас, батюшка, какой-нибудь практический план? — спросил я. Ничего не оказалось.

      - Войска ведь будут стрелять.

         - Нет, не думаю, — ответил Гапон, надтреснутым голо­сом.

      Я вынул бывший у меня план Петербурга с приготовлен­ными заранее отметками. Предложил наиболее подходящий, по-моему, путь для процессии. Если бы войска стреляли, забаррикадировать улицы, взять из ближайших оружейных магазинов оружие и прорваться во что бы то ни стало к Зим­нему дворцу. Это было принято. Гапон немного успокоился и оправился".

Рутенберг явно преувеличивает панику Гапона. После пер­вого же конфликта с вооруженным отрядом, он крикнул: "Вперед, товарищи! Свобода или смерть!"

Нет смысла описывать здесь подробности шествия: об­стрелы, льющуюся кровь, смерть. Мы все это хорошо знаем из других источников. О "Кровавом воскресенье" написано достаточно: много правды, но много и фальши. Однако факт остается фактом: в невинной крови виноваты непоследова­тельность и малодушие и правительства и Николая II, не рискнувшего явиться перед рабочими. Если революционеры действительно хотели спровоцировать конфликт, который привел бы к пропасти между царем и народом, то они этого достигли. Не будь "Кровавого воскресенья", вряд ли состоя­лось бы октябрьское восстание рабочих 1905 года в Москве. Вообще, вряд ли радикализация рабочего класса пошла бы такими быстрыми темпами. После шествия 9 января сам Гапон преобразился, и буквально за несколько минут стал революционером. Спрятанный Рутенбергом, переодетый, по­бритый, он в тот же день 9 января крикнул перед рабочими, что нет больше Бога и нет больше царя. И рабочие это под­держали. В тот же день он написал обращение к рабочим:

"Братья, товарищи рабочие! Самому царю я послал 8 ян­варя письмо в Царское Село. Просил его выйти к своему народу с благородным сердцем и с мужественной душой. Ценою собственной жизни мы гарантировали ему неприкосновенность его личности. И что же? Невинная кровь все-таки пролилась! Зверь — царь. Так отомстим же, братья, прокля­тому народом царю и всему его змеиному отродью. Ми­нистрам — всем грабителям несчастной русской земли. Смерть им всем! Вы не встанете на работу, пока не добьетесь свободы. Верьте, скоро добьемся свободы и правды! Непо­винно пролитая кровь тому порукой!".

За этим следует ряд его дальнейших революционных воз­званий как из России, так и из-за границы, куда его на дру­гой же день после событий переправляют Рутенберг и Перес. В них Гапон призывает к восстанию, к убийству царя, к революции. Пишет открытое письмо к социалистическим партиям России, призывает их всех к объединению, коорди­нации действий на предмет вооруженного восстания, сверже­ния самодержавия и передачи полномочий Великому собра­нию.

20 января (2 февраля по новому стилю) Гапон пишет письмо Николаю Романову, призывая его к отречению от престола.

"Иначе вся имеющая пролиться кровь - на тебя да падет, палач, и на твоих присных. Георгий Гапон".

В одном из обращений от 10 февраля 1905 года он пишет: "Все силы каждой партии должны быть мобилизованы. Бомбы и динамит. Террор, единичный и массовый. Все, что может содействовать народному восстанию. Ближайшая цель — свержение самодержавия, Временное революционное правительство, которое немедленно провозглашает амни­стию всем борцам за политическую и религиозную свободы, немедленно вооружает народ и немедленно созывает Учре­дительное собрание, на основании всеобщего, равного, тай­ного и прямого голосования. К делу, товарищи! Вперед на бой! Повторим же лозунг петербургских рабочих 9 января — "Свобода или смерть!".

За границей Гапон совершенно растерялся. Сначала он поехал в Женеву и там с большими трудностями нашел Пле­ханова, отношения с которым не наладились, хотя Гапон заявил себя членом социал-демократической партии, которым, конечно, не был. Затем Гапон встречался с Лениным, который, единственный из революционеров, ему понравил­ся.

Не найдя общего языка с социал-демократами, Гапон че­рез несколько дней объявил себя эсером, а потом заявлял, что ни к каким партиям никогда не принадлежал и принад­лежать не собирается. Ему были ближе активные действия, чем теоретические исследования кабинетных социалистов.

Рутенберг, встретив Гапона за границей, пишет о нем:

"Оказавшись первой фигурой русской революции, Гапон в то же время не разобрался в смысле и значении партий. Он не понимал даже всей важности сыгранной им 9 января ро­ли. Так или иначе, он был искренним в это время. Или уме­ло, или неумело заботился только об успехе дела... Послан­ная в Петербург по его личному делу госпожа Н. вернулась и сообщила ему, что встречала Пасху в обществе его рабочих и рабочие хотят устроить подписку, чтобы поставить ему памятник. — "При жизни, — добавил Гапон, — как нико­му".

Гапон несколько раз возвращался в Россию, вернее в Финляндию, потом опять уезжал. В конце концов, вошел в переговоры о возвращении с представителем Охранного от­деления департамента полиции Медниковым. Ему обещали амнистию. В самом начале 1906 года Гапон вернулся в Рос­сию. Получил обещанную амнистию, но не успокоился. Пред­принимал всевозможные действия по возрождению своей организации. С этой целью, например, он написал министру внутренних дел Дурново письмо, где делает попытку объяс­нить свое поведение:

"Вам должно быть хорошо известно, как я беззаветно отдавал себя на службу пролетариату до 9 января, - пишет Гапон. — Не прошло года, как из кучки преданных мне рабо­чих, без всякой материальной помощи со стороны прави­тельства, несмотря на все нападки социал-демократов и социал-революционеров, несмотря на недоверие со стороны интеллигенции, буквально на гроши рабочих, выросло боль­шое общество, так называемые, одиннадцать отделов собрания рабочих. Жизнь в них била ключом, потому что в основе общества лежала правда и потому, что в нем была душа жи­ва. Для меня и для членов рабочего общества личность Его Императорского Величества всегда была священна. Мы допускали иногда критику бюрократического режима, по­скольку это касалось рабочего дела и народного блага. Будь со стороны правительства должное внимание к обще­ству, как к барометру настроения рабочих масс, Собрание явилось бы прочной базой для разумного профессионально­го и рабочего движения в России. 9 января — роковое недо­разумение. В этом, во всяком случае, не общество виновато, со мной во главе. За несколько дней до 9 января я вошел в сношение с крайними партиями и потребовал, чтобы они не выкидывали красных флагов во время шествия и чтобы это мирное шествие народа к своему Царю не превращалось в демонстрацию. Я действительно с наивной верой шел к Царю за правдой. Естественно, после трагических событий, под влиянием возмущенных чувств, гнева и мести за непо­винную кровь народных мучеников, я впал в крайность. Первым провозгласил лозунги о вооруженном восстании, временном революционном правительстве. Познакомившись хорошенько с партиями, я не вошел ни в одну, разочаровал­ся в них. Повидавшись же со своими товарищами рабочими и соприкоснувшись непосредственно с русской действитель­ностью, я понял свою грубую ошибку и мужественно, от­крыто признался в ней. /... / Все это я сделал по глубокому убеждению, что единственный исход, гарантирующий благо России и Государя, есть закономерное устройство России на началах, возвещенных Манифестом 17 октября".

Гапону не удалось восстановить свою организацию, хотя правительство дало значительную сумму (около 30 000 руб­лей) для выплаты пострадавшим рабочим и их семьям, как компенсацию за 9 января. Однако рабочие продолжали ве­рить Гапону, Под Новый 1906 год в Териоках у Талона было собрание рабочих (110 человек), которое подтвердило пра­ва и полномочия, какие имел Гапон до 9 января. По-видимо­му, эсеры об этом пронюхали и решили как можно скорее уничтожить Гапона. Характерна в связи с этим приводимая Рутенбергом в его мемуарах беседа Гапона с ним, Рутенбергом, состоявшаяся 24 февраля 1906 года:

"Моя совесть чиста, - говорил ему Гапон. - Кого я пре­дал - пусть скажет. Деньги брал? Деньги эти народные, и я считаю, что можно всеми средствами пользоваться для свя­того дела. Провел правительство до 9 января и теперь хотел. Сорвалось. Что про меня могут сказать? Ну, ты бы расска­зал все, что я тебе рассказывал. Ну, что же? Находился в сношениях с правительственными лицами, имея в виду поль­зу народа".

О том, что Гапон верил, что он все это делает для пользы народа, по-моему, нет никаких сомнений. Кстати, ни Рутенберг, ни другие авторы, которые пишут о Гапоне, не приво­дят ни одного конкретного факта предательства Гапона. Из отчетов Рутенберга ясно лишь только, что Гапон уговаривал его поступить на службу к Рачковскому в охранку за огром­ные деньги, которые потом можно было бы использовать на нужды тех же эсеров. По существу, это было единственное обвинение против Гапона перед его повешеньем на даче в Озерках, единственное конкретное обвинение, выдвинутое Рутенбергом.

"Ты меня назвал Рачковскому членом боевой организа­ции, - говорил Гапону на даче в Озерках Рутенберг. - Дру­гими словами, выдал меня. Взялся соблазнить меня в прово­каторы, взялся узнать все от меня и выдать боевую органи­зацию. Написал покаянное письмо Дурново... Ты виделся с Рачковским после Москвы? - продолжал спрашивать Рутен­берг... -

- Да.

          - Сколько раз?

- Один только раз!

- Когда?

          - Дней шесть тому назад.

До сих пор Гапон ходил по комнате, потом он лег вялый, разбитый на постель".

Этот отрывок показывает, как мучительна для Гапона была его двойная игра. Поражает, однако, и другое — на­сколько откровенным был Гапон с Рутенбергом, рассказы­вая ему даже о таких деталях, как условные клички, свои и Рачковского, номер телефона Рачковского и прочие детали. Таким образом, речь идет не о предательстве со стороны Гапона, а об открытом предложении Рутенбергу стать сотруд­ником полиции — для целей партии.

На даче в Озерках на шею Гапону была наброшена петля, и он был задушен. Петлю затягивал на его шее эсер Деренталь-Дего. Ирония судьбы: когда Савинков отправился на под­польную работу в Россию в 1924 году, с ним отправились и супруги Деренталь-Дего. ГПУ убедило их вступить с ними в сотрудничество для совместной борьбы против "леваков", то есть Зиновьева и Троцкого. Савинков, убедившись, что это обман, покончил с собой, а Деренталь, согласно данным Бурцева, стал жить с женой на свободе и последнее время состоял при госпоже Каменевой и, в числе других чекист­ских гидов, обслуживал всех иностранцев, которым больше­вики хотели втереть очки.

Что касается обстоятельств убийства Талона, то тут все очень неясно. Рутенберг говорит о том, что он выполнял распоряжение Азефа, который в то время был руководите­лем Боевой организации и еще не был разоблачен, а поэто­му его распоряжения были равносильны приказу, требую­щему немедленного исполнения. Сам Рутенберг тоже был членом Боевой организации.

Как мы уже говорили, рабочие, окружавшие Гапона, его предательству не поверили. И у них были на то основания. Среди рабочих не было ни одного лица, пострадавшего по какому-либо доносу Гапона. Это признает и Рутенберг. Ка­релин же в своих воспоминаниях даже утверждает, что уверен в чистоте Гапона, а его убийство считает делом рук Азефа, ибо Гапон знал про службу Азефа в полиции. Рутен­берг мог быть введен в заблуждение Азефом. Карелин пи­шет:

«Талона затравили. Мы не знали, что он затевает писать в газету или прибегнуть к террору. Случайно я узнал, что он решил избрать второй путь. Мой приятель, рабочий И. Анд-рик, сказал, что Гапон зовет его в боевую группу, которую начал составлять, для убийства Рачковского, Витте и других. Гапон о своем намерении сказал Рутенбергу, этот Азефу, а от Азефа узнал Рачковский».

Отношение рабочих к Гапону характеризуют и надписи на венках на могиле Гапона. Например: "Спокойно спи, убит, обманутый коварными друзьями. Пройдут года, тебя народ поймет, оценит и будет слава вечная твоя".

Таков печальный финал жизни этого запутанного, проти­воречивого человека.

Однако дело Гапона пережило его самого. Интересно, что уже фабричный инспектор Чижов в конце своего рапорта о путиловском конфликте говорит о необходимости узако­нить профсоюзное движение и борьбу рабочих за свои права. В 1906 г. профсоюзы были, наконец, легализованы, и вместе с ними и их право на экономическую стачку.